Ресторан «МариVanna» — это секретное место, куда можно зайти в любое время и встретить близких людей

Мариванна о яйцах.

Привезли американцев в русскую деревню. Показали корову, церковь, трактор, квасом напоили. Ведут на поле, там бабка пашет.

- А где ваш муж?

- В избе, яйца красит.

- Оу, рашн хиппи!

В восьмидесятые ходил этот анекдот, смеялись, помнится, до слез. Как все сошлось – и американцы, и хиппи, и Пасха, которую снова начали праздновать все вокруг. Пусть без особого разбора и понимания, без постного говения и ночных крестных ходов, без президента, умело и кротко крестящегося в прямом эфире под ангельское пение сводного хора. Но все же во многих семьях снова стали печь желтые, как цыплята, куличи, выставлять в ванной тазы со стекающей, в марле, перевернутой пирамидкой пасхи, чтобы потом выложить на ее белоснежном боку изюмом ХВ. А яйца – яйца красили уже почти в каждом доме. И веселые скорлупки, охряные, бордовые или темно-карие, радостно светились потом за дачными заборами, на кладбищах на бровках любимых могил, во дворах под доминошными столами и даже в подворотнях, где кто-то соображал на троих, закусывая яичком.

Моя бабушка была человеком еще набожным, а мама так, уже вполне советским, и бабушка сердилась, когда мама в Чистый Четверг пропадала на работе, а в пятницу, придя домой, начинала мыть хрустальные люстры:

- Куда моешь-то? Страсти уж начались! Хорошо яйца хоть я накрасила, а то бы и яйца на Страстях делались!

Помню, меня очень интриговали эти страсти, которые непременно начинались не вовремя. Потом много лет мы с сестрой, когда считали, что приниматься за какое-нибудь дело уже нет смысла, мол, поздно пить Боржом, говорили друг другу:

- Страсти уж начались!

Кроваво-красная скорлупа яйца и есть символ Страстей. Кровь и смерть, которые разбиваются вдребезги и бросаются вон – а под ними вечная жизнь, золотое солнце и чистейшая белизна новой святой жизни, обеленной от грехов невинной души. Такова семиотика яйца. К слову сказать, если красить яйца действительно по правилам, до Страстей, то к Светлому Воскресению солнечный желток как раз приобретает известный синюшно-черный цвет, какой всегда бывает у вареных яиц в столовых.

Отвлекаясь от темы, вскользь замечу, что в столовых в меню всегда писали «яйцо отварное» - более нигде и никогда никаких отварных яиц я не встречала, только вареные.

… Короче говоря, правильный цвет пасхальных яиц – красный. Но мама моя, фантазерка и затейница, чтобы потешить свою всегда разноцветно играющую душу, а также порадовать детей и многочисленных племянников, двоюродных племянников, друзей детей, детей соседей, превращала корзинку с яйцами в истинное сокровище семи гномов, где драгоценные самоцветные яйца играли всеми цветами радуги.

Серовато-зеленое, как яшма, холодное и тяжелое на вид – отвар крапивы, которым обычно моют волосы, чтобы не сальнели, из аптеки. Сочно-золотое, сверкающее, смазанное для сияния постным маслом – от одного только взгляда на это сокровище хотелось прыгать до потолка – куркума от грузинской торговки с Сытного рынка. Теплое, золотисто-коричневое, с шелковым блеском – кофе. Прямо в турку с кофе мама бросала два яйца, но сперва – целую ложку соли, так что пить этот пасхальный кофе было уже невозможно… Муаровые, в лиловых и розовых разводах – свекольный сок и черная смородина. Сушеную ягодку мама замачивала на ночь и затем пятнала разбухшей смородинкой белую скорлупу. Удивительно-синие, как будто высиненные синькой – красная капуста. Нашинковать мелко, добавить соли и уксуса, чтобы отошел сок, отжать – и замочить в соке вареные яйца. Красота, синева, небесная красота – глазам своим не поверишь!

Но маме мало было такого простого художества. Она брала цветные тряпочки, ситцевые и льняные, хлопковую пряжу, крашенную шерстяную нить, и обматывала яйцо по всякому, сверху увязывала в марлю, варила – и яйца становились мраморными, пятнистыми, загадочными, с разноцветными прожилками. Она брала крупу – пшено, манку и рис, и обваливала в них яйцо, а потом опять крепко завязывала марлей, и бросала в отвар шелухи, и там, где крупки прилегали к скорлупе, появлялись крапинки, пятнышки, размывы и рябинки. Она подкладывала под марлю веточки зелени и листки, и на скорлупе пропечатывались четкие лиственно-цветочные узоры. И все это сверкало и сияло в солнечных лучах, и радовало, и все вокруг говорили:

- Ну ты прям Фаберже!

А однажды как раз на Пасху распустилось много фиалок. Они всегда цвели у мамы на окнах, но в тот год накануне пасхи почти в каждом горшочке поднялась шапка лиловой кипени. И мама нарвала фиалок и обложила ими белые яйца, а потом завязала в марлевые салфетки и бережно опустила в кипяток. И вышла такая красота, что просто сердце замлело, и этот лиловый восторг, это тихое чудо я не забуду никогда: фиалки на окнах, солнце, таинственные отпечатки вышних фиалок на яйцах, белая кружевная салфетка, довольная мама – железные очки, завитые пряди, зеленый фартук, гагат в воротнике… и слабый как будто бы колокольный звон, откуда-то издалека, может, в моем воображении, а может быть, с высоты…

Я вообще, не очень верю в воскресение, хоть его теперь и обещают почти гарантированно. Видно, порода моя уже испорчена диалектическим материализмом. Но если хоть на секунду поверить, что так оно и будет, все сбудется, все воскреснут, я сразу вижу внутренним взором маму. В радужных отблесках, в переливах света, и как она смеется:

- Смотри, Машенька, радость-то какая!


Создание сайта — «Анисайт»


© 2009 «GinzaProject»