Ресторан «МариVanna» — это секретное место, куда можно зайти в любое время и встретить близких людей

Мариванна и ее чувство снега

Вот мужчины когда-то были — высокие! И щедрые... В юности я была влюблена в одного военного. Курсанта, точнее. Странно — лицо уже забылось. Помню больше всего — это рост. И брезентово-одеколонный запах щеки. И то, что всегда, каждую нашу встречу, несмотря ни на какие пертурбации, несмотря на бедную курсантски-лимитскую юность, у него был для меня подарок. Букетик цветов, конфеты, духи. Поэтический томик, альбом открыток. Это ведь на самом деле просто — быть щедрым. Как-то раз подарил мне билет в театр, на жутко дефицитную гастроль. Один. Я удивилась:

— Не хочешь со мной идти?!

— Не приемлю подобный подход к драматическому искусству! — услышала я бодрый рапорт в ответ, и про себя фыркнула: «Ну да, это ж тебе не цирк!»

Потом, уже спустя время, от его друга допыталась, что даже один билет у перекупщика стоил столько, что мой герой две недели не ужинал, ну а за два ему пришлось бы отказаться и от обеда, что для крупного, здорового и влюбленного парня решительно означает голодную смерть. А мне не обмолвился, конечно, ни полусловом.

Но не только этим он мне нравился — не только ростом и не одним обхождением. В нем, как и в любом единственном и не повторившемся уже никогда человеке, был какой-то неуловимый смысл, какой-то оттенок, какой-то намек, притаившийся где-то в глазах, в щеках, в бровях, в голосе, в шагах и даже в форме ушей — намек на то, что другого такого больше нет и никогда и нигде не будет. Другого — может быть.. Но такого — нет...

Помню, как купив на распоследние мне букет розовых гвоздик, шел потом пешком через февральскую метель, и она намела ему на шапку и на широкие плечи целые столбы снега, и даже бумажный конус с драгоценными гвоздиками внутри был в снежной шапочке, и огромная прихожая в нашей квартире, в которую он вошел, немедленно стала маленькой и заснеженной, и из кухни — как бы чего не вышло! — тут выскочила моя проворная бабушка, ив вазе цвели гвоздики, и таяли лужи у входа...

Вот считается, что снег белый. Если попросить человека продолжить, не задумываясь:

— Белый... — большинство автоматически скажет — «снег» (только один человек на моей памяти ответил — «друг»)

Но белый снег, как и белый свет, всегда белый по-разному. Есть снег ранний, осенний, просыпающийся легкой тюлькой, и остающийся на усталой земле, на бурых листьях, едва заметным, но красноречивым кружевом — как белая плесень на залежавшемся хлебе. Этот снег чуть буроватый, отливающий алым на рябиновых гроздьях. Когда на улице идет такой снег, хочется чаю с лимоном и яблочных пирогов, и глинтвейна, и утки с капустой, и никуда не ходить. Есть светло-светло-серый, как перья из маминой подушки, снег Покрова, который валит густым валом и пухло укутывает землю на сон грядущий. И я в такие дни запекаю буженину, томлю в духовке кашу, начиняю картошкой пирожки и перетираю в большой медной ступке клюкву на морс. Есть снег новогодний, глубокий, золотистый, с густыми сине-серыми тенями в ямках и как будто бы даже цветными искрами — и мрак на улице, и бенгальские огни, и запах мандариновой корочки, и мы строгаем салаты, заливаем заливное и студим студни... Рождественский снег — холодный-прехолодный, как ледяная соль, чистый-чистый, как будто бы даже назидательно чистый, с голубизной, с оттенками сошедшего неба. И я пеку кексы с миндалем и изюмами, и фарширую цыплят, и бросаю в крутой кипяток сушеные белые грибы — добычу давно забытого лета. Постный снег — серый, маслянистый, жирный, кашистый, как будто бы сдобренный постным маслом и крупицами тающего сахарного песка, как квашенная капуста, как овсянка на воде — я варю гороховый суп с белыми сухарями, и украшаю радостной желтизной обиженно белеющую «польскую» треску, и толку картофельное пюре... Весенний снег — блинный, грязный, с медовыми потеками, затвердевающий сахарной коркой, ноздреватый — и расстегаи, и круглые курники, и блины с икрой — и скоро-скоро снег побежит водой, испарится, оставив серость, впустит на солнечные места растрепанные солнышки мать-и-мачехи...

Это только малая толика цветов снега. Бывает снег солнечный и снег пасмурный, ранне-утренний и поздне-утренний, снег заоконный, снег возвращения, снег обиды, снег каникул...И у этих снегов, в свою очередь, есть тысячи снежных оттенков...

Говорят, что по-настоящему белый снег только на Сахалине. Там снега — оооо! — до второго, до третьего этажа. В снегу копают тропинки и ходы к оконным стеклам — чтобы шел свет. В снегу можно построить — прямо за окном — кладовку-холодильник. На всю зиму хватит! По сторонам улиц сугробы — Эвересты. Дети прыгают с сараев прямо в снег! И если усталый охотник заблудится в снежном лесу среди сопок, он может прямо в снегу вырыть себе берлогу, и заночевать, и согреться...

А едят на Сахалине жареные папоротники, гигантские грибы-зонтики в мучной панировке, и пьют сок из таинственной ягоды под названием «клоповка», которая, якобы, лечит от семидесяти болезней...

Туда его и распределили, моего курсанта, сразу после окончания училища — на Сахалин. И он, конечно, немедленно по всей форме сделал мне предложение, и говорил о сопках, и о сугробах до второго этажа, о клоповке, добродушных корейцах и дружелюбных медведях, и как мы будем жить, среди всей этой красоты — совсем недолго, лет пять, а потом...

Уехал он спустя две недели, и первые лет пять присылал открытки...

Вы спросите — жалею ли я, жалела ли я когда-нибудь, что не поехала тогда за ним, своей любовью, осталась на маминой кухне? И я отвечу — не скажу. Потому что я и сама не знаю.


Создание сайта — «Анисайт»


© 2009 «GinzaProject»