Ресторан «МариVanna» — это секретное место, куда можно зайти в любое время и встретить близких людей

Об одиночестве и паразитах...

Подслушала тут уличный диалог, который привел меня в крайнюю степень восхищения:— Пошли пообедаем!— Ну ладно. Пошли.— Ну супер! А то, как говорила Фаина Раневская, «есть одному — все равно что с.. ть вдвоем!»— Гыгыгы! Слышь, а кто такая Фаина Раневская? Сто раз слышал, а кто, не знаю.— Ээээ, стыдоба, Раневскую не знаешь! Такая была в Совке юмористка, шутила так смачно, с матерком!Да-с. Как говорится — Чайковский, конечно, был голубой, но мы ценим его не только за это. А Фаина Георгиевна, между прочим, предполагала, что на ее могиле будет написано «умерла от отвращения». Спрашивается, где та могила? В Москве, на Новом Донском кладбище. И вместо печати отвращения лежит на ней верный чугунный пес, положив голову на лапы, и всегда, в любое время года — живые цветы.

Кто-кто, а она знала толк в одиночестве. Есть такие люди, которых одиночество делает совершенными. Им нельзя быть счастливыми, а то они не смогут быть...смешными. Впрочем, если речь идет о вышеупомянутой неаппетитной максиме, то вторая ее часть вряд ли об одиночестве — наоборот! Редкая степень душевного родства. Зато вот есть одному...

Для древних греков есть в одиночестве было худшим наказанием. Греки любили есть в компании. Те, кто познатнее и побогаче, собирали целые пиры, те, кто поплоше — просто приглашали пару-тройку друзей, совсем бедняки довольствовались своей семьей и родней (многочисленной). Но если человек обедал один, это могло значить только одно: его дело — швах, все плохо, он социально дезинтегрирован, никому не нужен и вообще чудовищно одинок. В самом что ни на есть аристотелевском космогоническом смысле. Для тех, кто боялся такого одиночества, существовали специально обученные люди, вроде жиголо — своего рода платные компаньоны за едой, правда брали они не деньгами, а хорошим обедом. Они умели составить компанию, поддержать умную и славную беседу, сложить оду, спеть песню. Назывались эти славные ребята парасхитами, и на обедах у многих знатных греков всегда ошивалось несколько любимых парасхитов. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что именно от этих античных обеденных гейш произошло понятие «паразит» — хотя вряд ли они заслужили, чтобы их сравнивали с глистами и всякими печеночными сосальщиками...

В наши дни миллионам людей приходится постоянно есть в одиночестве. В ресторане, дома, и даже на улице. Для разнообразия — особенно если ты женщина, обремененная семьей — это бывает просто замечательно. Пришла домой — гулкая тишина стоит в комнатах, никто не кричит, не ревет, не жужжит феном, не поет в ванной, не болтает громогласно по телефону, не играет гаммы, не смотрит на полной громкости матч с «Салаватом Юлаевым», не лает, не гоняется друг за другом по комнатам — сладостный покой, никого нет, всех сплавила. Сделаешь себе бутерброд с бужениной и черным-причерным хлебом, с горчичкой и огурчиком, нальешь стакан холодного кефира, или — чем черт не шутит — ледяного пива, примостишься на краешке стола, откроешь журнал, и — блаженство! Или насыплешь в чашку свежего творога разных ягод — малины, смородины, черники, всего, что есть, положишь большую ложку сметаны, заваришь ромашкового или мятного чайку, и — блаженство, блаженство! Готовить не надо, сгонять к столу не надо, накрывать-наливать-подавать-убирать тоже не надо... Прелестно! Прелестно придти в ресторан в одиночестве и заказать маленький десерт, маленькую чашку кофе и маленькую рюмочку ликера. Прелестно посидеть одной за уличным столиком в кафе. Прелестно, когда изредка.

Но в мире полно людей...не обязательно одиноких... Одиночных. Изо дня в день они накрывают себе завтрак на одно лицо. Или не накрывают, перекусывают что-нибудь на ходу? Йогурт из баночки, булочка из целлофана, растворимый кофе — день начался... Потом обедают на работе в компании, скажем, коллег. Или не обедают, потому что давно на пенсии? Потом готовят себе ужин и поедают его в одиночестве. Или не готовят? Курица-гриль из магазина внизу, чай из пакетика, пирожное, которое можно не сервировать на тарелочку и не есть ложкой, а прямо так, откусывая от куска — никто ведь не видит...

Большую силу внутренней культуры нужно иметь, чтобы изо дня в день готовить свою одинокую микропорцию и накрывать на одну персону. Или, может быть, это сила эгоизма? Мамина тетя Нелли всегда, сколько я помню ее и себя, жила одна. Все ее родные и близкие давно потерялись где-то в перипетиях бурного двадцатого века. Она жила на Разъезжей, неподалеку от Пяти Углов, в комнате с шестиметровыми потолками, полной мебели из ореха и карельской березы. Три раза в день — если не случалось отсутствовать днем по гостям или делам — до глубокой старости она накрывала себе на крахмальной салфетке тщательно приготовленную еду. Продукты она покупала на Кузнечном рынке, самые лучшие, но в таких микроскопических количествах, что продавцы, которые не знали ее, часто не хотели продавать. Она трапезничала, и ее бледный профиль с седой кичкой отражался в полировке комода павловской эпохи.

А у моей младшей дочери есть приятель-холостяк, преуспевающий молодой бизнесмен, из тех, кто всю жизнь, как тот мельник — «в движееенье, в движееенье». Если он не ест в ресторане, он просто заезжает в один из магазинов-гурме или супермаркетов, где есть приличная кулинария. И покупает себе спаржу, или салат из осьминогов, или чесночные мидии, или сыр бри, бретонский хлеб и клубничный чизкейк — и съедает все это прямо на парковке, пластиковой ложкой из коробочек, на торпеде своего БМВ. А коробочки выбрасывает в окно.


Создание сайта — «Анисайт»


© 2009 «GinzaProject»